Наверх
Интервью

23.12.2012

Аркадий Арканов: Творчество – это состояние души (Часть 1)

Я бы назвал Аркадия Арканова человеком-оркестром. Врач по образованию, он поэт, писатель, драматург, сценарист и киноактер (снялся в кинофильмах «Центровой из поднебесья», «Очень важная персона»). Мне представился случай встретиться с Аркановым и побеседовать с ним. Предлагаем вашему вниманию это интервью.

Я бы назвал Аркадия Арканова человеком-оркестром. Врач по образованию, он поэт, писатель, драматург, сценарист и киноактер (снялся в кинофильмах «Центровой из поднебесья», «Очень важная персона»). Он работал внештатным редактором отдела юмора и сатиры в журнале «Юность». Он один из членов прекрасной команды «Клуба 12 стульев» в «Литературной газете». Он соавтор слов, написанных вместе с Григорием Гориным , суперпопулярной песни «Оранжевая песня» (1964) и более полутора десятков книг. В соавторстве с Григорием Гориным он написал три пьесы, поставленные во многих театрах страны. В 1978 году принял участие в легендарном самиздатовском альманахе «Метрополь», составленном Василием Аксеновым и Виктором Ерофеевым, после чего на несколько лет лишился возможности публиковаться. Вместе с Григорием Гориным они написали знаменитую пьесу «Маленькие комедии большого дома», поставленную в  1973 году в Московском театре Сатиры . В 1998 году по российскому телевидению был показан документальный фильм «От Ильича до лампочки», снятый по сюжету одноименной книги Аркадия Арканова.

Я, наверняка, что-то еще важное из его биографии упустил.

Мне представился случай встретиться с Аркановым и побеседовать с ним. Предлагаем вашему вниманию это интервью.

- Аркадий Михайлович, Вы человек многогранный. Как Вы себя сами, как сегодня говорят, позиционируете?

- Я закончил Первый московский ордена Ленина мединститут имени Сеченова. А потом ряд обстоятельств, случайностей – счастливых или несчастливых (не мне судить) – вовлекли меня в литературу, в прозу, подвинули к творчеству. А творчество, и литературное в том числе, – это состояние души. 

То, как я пишу, я сам сравниваю с бегом на короткие дистанции. Я бегун на короткие дистанции – люблю бежать недолго, но быстро. Кстати, когда был сильно моложе, в школе еще, повторил рекорд Москвы в спринтерском беге. Потом случилась травма, и я оставил занятия легкой атлетикой.

Но в том, как и что я пишу, я спринтер. Где-то с 60-го года начал писать небольшие новеллы. Небольшой размер для меня - понятие очень растяжимое: не меньше печатной страницы и не больше 20 печатных страниц. Большие формы: роман, эпопея, трилогия – не для меня. Поэтому я себя считаю прозаиком-спринтером.

Если прибегнуть к аналогии из медицины, я мог бы сравнить свои книги с таблеткой. Таблетку бросаете в стакан с водой, она растворяется. Вы ее выпиваете. То есть в этой маленькой таблетке у меня заложено очень часто то, что для другого писателя стало бы содержанием огромной повести или же романа.

Для меня главное, чтобы моя вещь вызывала как можно большее количество ассоциаций у человека, который ее прочтет. Причем, неважно каких. Чем больше ассоциаций рождает произведение, тем выше его стоимость. Не материальная, естественно, а духовная. И вот к этому меня тянуло и тянет…

Что касается поэзии, я никогда себя поэтом не считал и не считаю. Поэзия – это совершенно особое дело. У меня есть достаточное количество стихотворений, текстов песен, рифмованных эпиграмм,  шуточных коротких стихов с довольно приличными рифмами, но я это сам поэзией не считаю.

Слава Богу, мне повезло, и в моей жизни были настоящие поэты. Многие из них стали моими близкими знакомыми, а некоторые из них – Белла Ахмадулина, Булат Окуджава, Андрей Вознесенский, Владимир Высоцкий – были моими друзьями. Вот это настоящее. Когда я слушал их, читал и читаю – не понимал и не постигаю: как это у них получается, как это все происходит!? Это есть и будет совершенно необъяснимой загадкой.

Да и меня иногда спрашивают: «А как это получилось? А как тебе в голову пришел этот рассказ или новелла?» Я всегда говорю, что не могу объяснить, как. Потому что как только начинаются объяснения, это уже не произведение искусства, это уже инженерное сооружение. Вообще, дарование (и в поэзии, и в прозе, и в музыке, словом везде) – вещь непостижимая, оно от Бога. Читаю, допустим, Хемингуэя, Гоголя, Фолкнера, Булгакова, и у меня  такое ощущение, что это не создано человеческим умом, это откуда-то оттуда пришло.

- Одна из Ваших ипостасей – писатель-сатирик…

- Словосочетания писатель-сатирик, равно как писатель-юморист я не воспринимаю, не люблю его. Это соединение искусственное. Кстати сказать, оно идет еще с советских времен. В Союзе Писателей были разные секции – прозаиков, поэтов, переводчиков. Ну и куда же без сатиры? Должна была быть. Хотя как таковой ее не существовало в тогдашней, мягко скажем, авторитарной стране. Были всякие шутки, прибаутки, побасенки, которые выдавали за сатиру. Соответственно, была в Союзе Писателей и секция сатиры. С точки зрения маститых писателей, крупных прозаиков, она считалась не первым сортом. И когда говорили писатель-сатирик, проводили некую грань между собой и представителем этого цеха. Хотя среди сатириков было немало, действительно, талантливых писателей.

Для меня есть понятие писатель. Внутри у каждого, кому Бог дал это необъяснимое дарование, есть что-то вроде призмы. У каждого она своя. И одному писателю ближе природа, другому - история, третьему – военная тема. И каждый преломляет предмет своего исследования, своего «прочувствования» через эту призму и выкладывает на бумагу.

Если же у тебя этого нет, то ты ремесленник, и писательство для тебя – это профессия. Сегодня формально разрешенная сатира подменяется так называемым юмором.  И вот сидит такой ремесленник-профессионал, которого можно уподобить часовщику или любому другому технарю, и думает: что бы такое смешное выдумать? Иногда получается, но чаще всего нет. А с годами еще и усталость накапливается. И вот такие профессионалы – они не творцы, не созидатели.

Сегодня среди них огромное количество людей, которые не имеют ни малейшего отношения к писательству, вообще к литературе. Но сочинят какой-нибудь монолог-диалог, придумают или перелицуют некую анекдотическую историю – и гордо величают себя писателем-сатириком.

- Как Вы относитесь к писанию на заказ?

- Как к любому труду. Если меня просят что-то сделать, и я соглашаюсь, я делаю это и не ниже определенного уровня. Я к этому отношусь так, как будто это последнее произведение в моей жизни - стараюсь вложить туда все. Некоторые из моих знакомых писателей, поэтов считают так: раз это работа по заказу, в нее не надо вкладываться. Ради Бога. Но я так не могу. Я к любой так называемой халтуре отношусь не как к халтуре. Это мой недостаток, скорее всего.

- Что такое творческий процесс для Вас?

- Я знал одного советского писателя, который  убеждал меня в том, что пишет в день больше 20 страниц художественного текста. А без этого он и спать не ложится. Может быть, он и писал в таких объемах. Другой вопрос - насколько было художественно все это?

Что такое творческий процесс? Для меня он никогда не был тяжкой обязанностью, обязаловкой. Когда возникает идея, она возникает словно беременность. И тут нужно выждать момент, угадать, когда настанет ее пора родиться, воплотиться в жизнь. Если поторопишься – выйдет сырой, «недоношенный» текст. И бывает наоборот: идея перезрела, прошло слишком много времени, но ты все равно воплощаешь ее на бумаге. И, как правило, такое произведение получается плоским, холодным, эмоционально ненасыщенным.

Если же угадываешь момент, чувствуешь – вот оно – садишься за стол и делаешь. Неважно где это происходило, в какое время суток – садился и писал.  И, как правило, если верить тем, кто это потом читал, у меня получалось. А почему и как это происходит, мне трудно объяснить.

Я помню, много лет назад оказался в Протвино, под Москвой. В этом научном центре  есть синхрофазотрон. Он был на профилактике, и меня больше часа водили по его внутренностям. Как во всех этих технических премудростях можно разбираться? Спросил директора, доктора наук. А он мне ответил: «Самая сложная техника – это не что иное, как условия игры, в которую люди договорились играть. Завтра будут, возможно, новые условия, и мы начнем играть уже по ним. Это все понятно. А вот как вы, писатели, умудряетесь так играть всего с тридцатью тремя буквами и ограниченным набором слов, что они вызывают либо слезы, либо размышления, либо смех. А я использую эти же буквы и слова и не добиваюсь ни того, ни другого, ни третьего. Вот это Вы мне объясните».

- Человечеством написано много книг. Но вот одни вещи практически сразу тонут в Лете – реке забвения, а другие - переживают своего создателя. От чего это, по Вашему мнению, зависит?

- Самое интересное заключается в том, что неважно, когда созданы произведения, которые живы и по сей день. Дело, наверное, в том, что настоящий творец преломляет через свою призму, о которой я говорил, осмысляет некие базовые понятия. Не детали, не приметы времени, которые с годами, эпохами, государствами меняются, а то, что остается неизменным во все времена. Любовь, подлость, предательство, честность, героизм – они всегда волнуют людей, что 400 или тысячу лет назад, что сегодня. И если автор честно и талантливо описал, обыграл, преломил через призму своего таланта эти вечные понятия, его произведение остается, так сказать, в мировой копилке. Есть елка, и есть елочные игрушки. Если  писатель строит свое произведение исключительно на игрушках, то есть на детальках, на приметах своего времени, то его книга гарантированно умрет с приходом нового времени. Потому что новые времена создают новые игрушки, а елка всегда была, есть и будет елкой.

Скажем, когда-то не было ни телеграфа, ни телефона, ни поездов, ни самолетов. Но люди общались и передвигались. Для общения на расстоянии использовалось письмо.  Человек садился за стол, брал перо и обдумывал то, что собирался написать. У него работала голова – вот в чем дело.

Или другой пример. Кому-то понадобилось совершить путешествие из Петербурга в Москву, например, в 18 или в 19 веке. Вы себе представляете, сколько времени нужно было затратить, чтобы совершить его? Но к чему это приводило? Путешественник долго-долго ехал в карете. У него было много свободного времени. Он видел природу, поселения. Он останавливался, встречался с людьми, разговаривал. Он думал, обдумывал. Словом, у него было много дополнительных стимулов для размышлений, а, возможно,  и для творчества. 

А сегодня, когда скорость перемещения в пространстве многократно увеличилась? Ну, какие мысли могут возникнуть у тебя, если из Москвы в Нью-Йорк перелетаешь за несколько часов. Нет времени на обдумывание, равно как нет особых впечатлений. Каким ты сел на самолет, таким и сошел с него – ничего для тебя не изменилось.

Или возьмите нынешние средства связи. Еще на заре телефонизации умные люди предупреждали, что со временем телефон отучит людей от нормального общения, когда они встречаются, ходят друг к другу в гости. А ведь так и произошло. Сейчас к телефонам добавились компьютеры, мобильная связь и прочие технические новинки. И современный ребенок уже с 2-3 лет начинает соприкасаться с мобильником, интернетом и другими, как сейчас говорят, девайсами. Он не понимает, что именно берет в руки, но ему интересно. Папа и мама научили его нажимать кнопки. Он не знает еще таблицы умножения, но управлять компьютером и мобильной связью уже умеет. Но, не понимая сути этого управления (а у него нет стимула разбираться с этим), он фактически становится рабом этих технических инструментов. Его мыслительный процесс тормозится.

А по закону физиологии, уж я это знаю, все, что не работает, начинает атрофироваться. И история происхождения и развития человека это доказывает.

Я не сторонник теории Дарвина, да простят меня дарвинисты. Я не отрицаю его теории эволюции, но с его теорией происхождения человека я не соглашусь. Так вот, эволюция наглядно демонстрирует, что если какие-то органы – и внутренние, и внешние – не используются, то они постепенно отмирают. Человек здесь ничем не отличается от представителей животного мира. И если не используется функция мозга – мышление, переосмысление, то мозг начинает атрофироваться за ненадобностью. И думаю, что этот процесс пойдет семимильными шагами вслед за развитием технического процесса. Не знаю точно через сколько лет, но боюсь, что мы окончательно станем рабами этой техники, превратимся в биороботов.

- Вы много ездите по России и странам мира. Доводилось ли бывать в Беларуси? Если да, то какие у Вас впечатления от Белоруссии?

- Да, уже в постсоветское время я бывал в Минске и других белорусских городах. Встречался и общался со многими людьми, в том числе и с местными бизнесменами. И они мне говорили, что по сравнению с российскими коллегами они просто бедняки. Но при всем этом они уверены, что богатство и «раскрученность» бизнеса не главное. Это ерунда по сравнению с тем, с чем им в Белоруссии не приходится сталкиваться – с разборками, со стрелками, с рэкетом.

Они говорили, что могут отпустить ребенка гулять поздно вечером и фактически со стопроцентной гарантией быть уверенными, что с ним ничего не случится: его не убьют, не изнасилуют, не похитят. И ради только этого они готовы поступиться чем угодно.

Будучи в Бресте и побывав в Брестской крепости, я был поражен людьми, которые там работают. Я знаю, за какие небольшие деньги они трудятся, но это для них не главное. Они хотят сохранить историю, они вкладывают в это всю душу, и такое отношение вызывает восхищение.

В Минске приятно удивляют хорошие просторные, незабитые транспортом дороги. Там убрали из центра города троллейбусы – и это правильное решение. Скажем, в нашей и без того «пробочной» Москве эти неповоротливые транспортные средства создают лишь дополнительные проблемы.

А самое главное, что мне очень нравится в Минске, – небо чистое над головой. Нет проводов, нет висящей на них рекламы – это поразительно.

Беседовал Вадим Лапунов

Фото с сайта www.ogoniok.com