Курсы валют на 30.04.2017
RUR
BYN
30.44
USD
56.98
EUR
62.04
CNY
82.61
BYN
RUR (100)
3.29
USD
1.87
EUR
2.04
CNY
2.71
Интервью

01.04.2017 Владислав Артемов: «Одна великая родина, одна великая литература»

В нынешнем году «толстому» литературному журналу «Москва» исполняется 60 лет. Его главный редактор Владислав Владимирович Артёмов – уроженец Беларуси, и на своем родном языке он создал свои первые стихотворные произведения.

В.В.Артемов родился 17 мая 1954 года в селе Лысуха Березинского района Минской области. После обучения в начальных классах сельской школы был определен в интернат, где закончил восемь классов. Затем учился в политехникуме города Молодечно, после чего уехал к дяде в Алмалык Узбекской ССР, где был зачислен в 11 класс школы рабочей молодежи. В 1971-м вернулся в Беларусь, работал на станкостроительном заводе в Молодечно, художником-оформителем, дворником, экспедитором. В 72-м поступил на факультет журналистики Белорусского Государственного университета (Минск), ушел добровольно зимой 1975-го и летом того же года поступил в московский Литературный институт (семинар Льва Ошанина). Там познакомился с будущей женой Натальей, с которой учился на одном курсе. После получения диплома работал в журнале «Литературная учеба».

Автор трёх поэтических сборников, прозаических произведений, публиковавшихся в московских журналах и издательствах. Ныне – вдовец, живет с внуком.

- Владислав Владимирович, ваш жизненный путь весьма извилист, и даже вкратце изложить его непросто. Вы ощущаете себя гражданином Союза или все-таки москвичом?

- Ну, как сказать… Да, судьба складывалась в разных концах СССР. Причем – судьба родовая, семейная. Дед был бродягой «по жизни», ну не сиделось ему на месте. Дважды отбывал срок при Сталине. Но исключительно по живости характера, а не как «жертва незаконных репрессий». Мать моя белоруска, живет сейчас в Молодечно. Отец – из-под Курска, похоронен в Крыму, под Алуштой, там сейчас брат живет. Еще один брат – на Украине, а дядька сейчас обитает в подвале в Луганске. Он уже глубокий старик. Еще один дядя в Ташкенте похоронен, внучатый дядя – на Дальнем Востоке… И я внутренне ощущаю себя как бы рассеянным по нашей необъятной Родине.

- Образно говоря, генетически, семейно рассеянным? И родню свою – в Беларуси ли, в Крыму или на Дальнем Востоке - вы воспринимаете как некое совокупное «я»?

- Да. Примерно так. Вся бывшая советская земля – наша, нашего Артемовского роду-племени. Это ведь, кстати, обычное, природное свойство русского или, как сейчас принято говорить, российского человека – ощущать себя частицей огромной страны. Вот спрашивается: ну что тебе какие-то там Курилы, да? А вот – нет, нельзя отдавать никому, жалко…

- И ради сохранения своего исконного пространства люди готовы претерпеть какие-то дополнительные лишения, верно?

- Верно. И с этим ничего поделать нельзя, да и не надо. Понимаете, внутри каждого народа есть некий стержень. Внутри каждого! Вот как для отдельного человека существует смысл жизни, так и для народа в целом. И он никуда не девается, этот смысл, этот стержень, что ты с ним ни делай. Против этого не пойдешь. И я убежден, что какие-то технологии, научный прогресс, уровень потребления жизненных благ – это все вторичные признаки народа. Это не первичное, не основное. Не зря же Бог поделил человечество на разные нации. Какой еще мультикультурализм или, как раньше говорили, стирание различий между нациями и народностями? У каждой нации своя роль, свое лицо. Одна собирает деньги «на черный день», для будущего конца мира, другая - копит святость и жертвенность свою. Вот есть муравьи, муравья же не заставишь летать и нектар собирать…

- Есть летучие муравьи.

- Ну да. Как бабочки летают. А вот есть русский народ. Он растекается по всей земле, по всему шарику нашему, и сеет свой язык. А там, где русский язык – там и русский народ. Там наша земля.

- Наверное, не только язык, но и церковь православная, в смысле – храм, где можно помолиться на церковнославянском?

- Ну да, естественно, там, где церковь.

- Потому что недаром ведь говорят, что первая волна эмиграции имела такой, прямо скажем, промыслительный характер: переселенцы из России, белоэмигранты, повсюду построили православные храмы – от Харбина до Буэнос-Айреса и от Нью-Йорка до Парижа…

- Безусловно. Однако дом наш, все-таки – Россия. Некоторые народы прекрасно обходятся без своего государства, но для русского человека – это конец, если он не будет ощущать себя частью страны. Где бы он при этом ни жил. Государственность врожденная, генетическая – вот основа нашей нации.

- Известны ваши стихи о загадочном русском (российском?) характере, о его темных и светлых чертах, непостижимости для иноземцев и, в то же время, его исконно-природной простоте. Позвольте процитировать: «Какой-то странный здесь народец, / Нигде такого не бывает, / Ломают лифт, плюют в колодец / И матом речь пересыпают… / Они так страшно воевали / И возвращались, обессилев, / Их в землю по уши вбивали. / Их миллионами косили. / Всему на свете есть причина, / Народ таинственный и жуткий, / Он отрастает, как щетина, / Из-под земли на третьи сутки». Это стихотворение «О русских людях» 1995 года, в котором, очевидно, представлен взгляд иностранца на наш народ, не так ли?

- Можно и так сказать. Видите ли, какое дело… С одной стороны, русский народ постоянно, после самых тяжелых невзгод и, казалось бы, непреодолимых испытаний, всегда возрождается, словно сказочная птица Феникс. Это общеизвестный уже, общеупотребимый образ Руси, обремененной тяготами, страдающей за весь мир…

- А с другой стороны?

- А с другой, есть некая такая закономерность: вот тот русский бардак, та расхлябанность вековая, бесхозяйственность – она каким-то непостижимым образом вдруг рождает доселе невиданные открытия, шедевры, технические свершения… Вот абсолютный, невозможный бардак в какой-нибудь отрасли, и вдруг – р-раз! – и в небо Ту-160 поднимается, «Белый Лебедь», гроза и восторг всего мира… Как такое возможно? А так. Загадочный русский народ породил эту махину величественную.

- В общем, перефразируя поговорку, даже болото рождает своих куликов… И они потом прославляют на весь мир свое болото.

- Народный дух, силу народную невозможно ни убить, ни подчинить. Я это понял. Никакая ассимиляция нас не сотрет с лица земли, никакие технические новшества, которые якобы влияют на национальный характер.

- А что касается словесности – здесь ассимиляция идет? Как вам кажется – классический, литературный русский язык деформируется всякими новоязами, суржиком, заимствованиями, которые в последнее время просто-напросто осуществляют внешнюю языковую экспансию?

- Конечно, печально слышать и наблюдать, как язык наш вековой корежится, особенно – молодыми людьми. И даже печатное слово подвержено веяниям новомодным. Но, знаете, я уверен: литературный русский язык победит, он вернется и на страницы журналов, книг и газет, да и в обиход народный. Так всегда было и будет. Потому что есть осознанная и неосознанная востребованность качественного русского языка, этого великого средства общения. Ведь слово – начало всего…

- Вы как литератор, а не как редактор журнала с говорящим названием «Москва», кем себя ощущаете - белорусским словесником или все-таки великорусским?

- Великорусским, конечно. И с этим связана давняя история из моего отрочества. Помню, мне было тринадцать-четырнадцать лет, когда я в Молодечно ходил на занятия литобъединения. Было это в 67-м и 68-м году, я в те годы в политехникуме учился. И мне говорили старшие товарищи по литобъединению: Слава, не надо тебе в русскую литературу лезть, там Пушкин, там Лермонтов, там Есенин… Давай пиши на белорусском языке. Просторы шире для самореализации, а в русской литературе тесно от гениев. И я попытался писать стихи на белорусском. Раз, другой, третий. А я белорусский хорошо знал и очень любил. Но… Образцы-то у меня были из русской классической литературы, вот ведь в чем дело. Понятно же было и тогда, и теперь, что нет никакой другой обособленной литературы великой в наших тогдашних границах, кроме великорусской. Нет какой-то отдельной украинской литературы, или великой литовской литературы, молдавско-румынской… Россия, Беларусь, Украина веками жили в едином литературном пространстве. И языковом. Да и если шире посмотреть на мир славянский – та же картина. Ну есть отдельные вспышки гениальности – Гашек у чехов, к примеру.

- А Гоголь? Он ведь украинец по происхождению.

- Гоголь, слава Богу, сумел избежать того, чтобы попытаться стать украинским писателем. Писал на русском. И стал великим русским прозаиком.

- Шевченко, кстати, тоже. У него же не так много стихов написано изначально на украинском языке?

- Да, да, конечно. Пять томов из шести он написал на русском. Украинские языковеды переводят Тараса Шевченко с русского на украинский! А Григорий Сковорода? Я был поражен, когда читал его стихи на украинском языке – это перевод с русского, сделанный даже не им самим.

- То есть копни поглубже какого-нибудь прославленного украинского автора – и увидишь внутри у него русскость…

- Безусловно. Я в школе учил белорусский язык, были в советское время раздельные предметы - «Русский язык» и «Родной язык» на территории всех национальных окраин. И я знал и знаю белорусский очень хорошо. Мы сочинения на нем писали, изложения. И, само собой, я пытался писать литературные произведения на белорусском языке, он очень богат. Очень. И мелодичен, и, как говорили древние пииты, сладкозвучен. Прекрасный язык! Но у меня почему-то не сложилось на нем писать стихи в течение всей жизни. Кроме отдельных, юношеских. Но вот что любопытно. Когда я учился в Белорусском Государственном университете, на факультете журналистики, то преподаватели «Слово о полку Игореве» именовали памятником древней белорусской литературы, понимаете? А когда я потом учился в Литературном институте в Москве, эту поэму называли уже памятником древнерусской литературы. У нас в литинституте учились украинцы, они рассказывали, что на Украине «Слово…» считается их древним памятником словесности. То есть, в принципе, это же когда-то была одна литература. До средних веков включительно.

- Да, все эти летописи, апокрифы древние, «Слово о законе и благодати»…

- Смотрите: общий древний язык в «Повести временных лет» - украинский, белорусский, русский, там, в общем-то, различий никаких нет с точки зрения языковедов, специалистов по древним языкам. И мне очень повезло с точки зрения постижения науки языкознания, что я с малых лет говорил на белорусском, писал на нем, изучал его. Я, к примеру, «Слово о полку Игореве» понимал гораздо лучше, чем русские студенты, потому что язык «Слова…» гораздо ближе к современному белорусскому языку, чем к нынешнему русскому. Это совершенно очевидно. Белорусский язык своими корнями глубже уходит в наш общий восточнославянский праязык. Он сохранил его очертания как никакой другой из современных живых языков.

- И к церковнославянскому белорусский гораздо ближе, в этом легко убедиться, почитав и сравнив тексты, скажем, псалтири и нынешнюю белорусскую речь.

- Да-да. И глубинный смысл «Слова о полку Игореве» открывается белорусу в гораздо большей, объемной полноте, нежели русскому человеку. И в этом мое, конечно, преимущество, что я овладел обоими нашими языками. Преимущество как словесника и литератора.  

- Расскажите о вашей деревне в Березинском районе Минской области. Или это было село?

- Называли наше село - Лысуха, а село – потому что церковь там была когда-то, но ее разрушили. Здесь я родился и здесь жила моя бабушка по отцу. А потом все детство я жил в шести километрах от Лысухи в деревне Жуковец. Помню, в конце 50-х и в шестидесятые годы, под Пасху, прабабушка моя по матери собиралась и шла с другими женщинами за пятнадцать километров в Березино, святить куличи, крашеные яйца… Там, в Березино, даже не церковь была, а клуб под нужды верующих отводили на время, туда присылали из Минска священника для совершения пасхального богослужения. Возвращался я в свою родную деревню на протяжение всей жизни. Когда мне пять лет было, мама с отцом развелись, а с третьего по восьмой класс я учился в школе-интернате. Меня определили в детдом, потому что в деревне была только начальная школа, где четыре класса в одной комнате учились. А в интернате были хорошие учителя, спортивные кружки, детей возили в экскурсии разные. В общем, мама с бабушкой посоветовались и определили меня туда, чтобы я неучем не вырос. А на каникулы посреди года и на все лето я в Жуковец приезжал.

- А сейчас бываете на родине часто?

- Каждый год, а бывает – и не по разу.

- Что вы можете сказать о переменах в сельской жизни теперешней Беларуси?

- Вот многие плачут об уходящем, утрачиваемом сельском укладе жизни. Помню, беседовал с Владимиром Солоухиным, он уже тогда, в 80-е, жаловался – мол, отняли у народа балалайку, отняли гармошку, самовар, валенки…

- Почему отняли? Я вот зимой хожу в валенках по нашему поселку, и самовар у меня есть, и печка… И так, я знаю, почти везде живут на селе.

- Он больше не о предметах обихода, а о символах, об укладе народном говорил, о характере сельских людей – песенном, хороводном… Я ему: ну о чем тут печалиться? Раньше по сто человек поле пахали, обрабатывали – тут, конечно, запоешь всем миром, чтоб полегче работа казалась. А сейчас один на тракторе или комбайне все это делает, и шлягер какой-нибудь себе под нос напевает. Нельзя сохранить прежний быт при кардинальном изменении сельского производства. И не в этом, по большому счету, душа народная. Было одно – самовар, сейчас – электрический чайник… Но село при этом по-прежнему живо, и радость от того, что вырастил хлеб, картошку или овощи своими руками – ничуть не меньше.

- А у вас в деревне как сейчас живут?

- Я часто бываю на родине. Мать живет в Молодечно, брат и сестра там же. Едем всякий раз в Жуковец. Мать плачет: мол, все уже не то и не так, как раньше. Стоят новые дома ухоженные, нарядные, возле каждого – импортный автомобиль, подчас – огромный, дорогой джип. И музыка из магнитофонов не та, что во времена моего детства или юности. Это немного печально, конечно, однако – всего лишь в том смысле, что детство ушло безвозвратно. А в целом мне гораздо больше по душе нынешний достаток селян, их современность, их жизненный оптимизм и широта взглядов.

- Так ведь вы про дачников, наверное, говорите?

- Ну да, многие приезжают на отдых. Но деревня стала богатой, все живут в достатке. Не в убожестве быта заключается душа простого деревенского человека, а в хранении неких высших ментальных, духовных принципов. Честь, порядочность, совесть народная – вот мерило русского духа. И вера православная, конечно.

- А литературные связи с Беларусью у вас остались?

- Какие-то остались, безусловно. И все-таки, конечно, связи литературные стали рушиться в 90-е годы. Причина? Вы знаете, в том, что упало качество литературы катастрофически.

- Рынок, не так ли?

- Да, рынок губит творчество. И девальвировалось звание творческого работника.

- Вспомните: у Рубцова в середине 60-х вышла подборка стихов в толстом журнале – его быстренько приняли в Союз писателей СССР и он оказался на качественно ином уровне жизни. Это был гигантский скачок с точки зрения материального благополучия. И в те же самые 60-е какой-нибудь сельский житель, продающий грибы на железнодорожной платформе, мог в тюрьму сесть за тунеядство. А он ведь грибы эти сам собирал, это труд немалый. Что уж говорить о спекулянтах – их сажали просто косяками целыми. Теперь все ровно наоборот. Жулики порой процветают, даже бывают в почете, а над людьми творческими нет-нет да и посмеиваются, потому что они не могут обеспечить ни себя, ни семью.

- Это вернется, конечно, обязательно вернется - уважение к мастерам словесности. Даже в Древней Греции, колыбели нашей европейской культуры, сочинительство ставилось выше всех остальных видов искусства. Сила слова признавалась безоговорочно. Человек, который освоил азы стихосложения, может разобраться в архитектуре, музыке, живописи – во всех смежных видах творчества. Тот, кто знает поэтику, уже постиг гармонию всех составных частей искусства, то самое золотое сечение. И, я уверен, понимание ценности художественного слова вернется в наше общество. Ну, грубо говоря, такой пример: сейчас в России начинаются проблемы с медициной, потому что в 90-е годы в эту отрасль социальную хлынули люди с окраин, имеющие деньги. Они платили за оценки в медицинских вузах, за дипломы и сейчас они влезли массово в медицину. В практикующую. И если, не дай Бог, резко подскочит смертность, эпидемии начнутся, то естественным образом такие низкоквалифицированные врачи отсеются. Вот примерно так и литературное слово. Оно вернется. Потому что мертва душа народная без словесности, и именно она, душа, животворит, а не какие-то материальные блага.

- Нельзя, стало быть, «душу русскую сгубить»?

- Великий народ нельзя убить.

- А с точки зрения близящегося конца света?

- А вы заметили, как оно все в последнее время в обратную сторону повернуло? Вот совсем, кажется, недавно, в 90-е, ну всё, казалось бы, конец всему! Ощущение было такое, что глобализм вот-вот всех задавит.

- Транснациональные корпорации, да?

- А сейчас все очень резко в обратную сторону пошло. И чем все это закончится? Кто знает… Вспомните: вот «Серебряный век» так называемый, отрицание всего святого, гнилое время в искусстве. Если бы не революция, мы бы к 30-м годам стали такими, как современная Европа, а то и похлеще – с ее толерантностью ко всякого рода греху, извращениям и прочая. Однополые браки… Это - деградация западного общества. Поэтому революция и случилась у нас, как некое хирургическое вмешательство…

- Но что может противопоставить духовному распаду современная литература, если она идет на поводу у всеядного общества? У его низменных запросов?

- Помню, мне в середине 90-х тоже предлагали заработать на боевиках, подписали со мной договор, я сделал роман о диверсантах… Потом они пытались мне туда постельные сцены запихнуть с извращениями и садизмом, я отказался от такого сотрудничества и не вернул аванс. А они хотели серию запустить.

- Ну, не вы, так кто-то другой написал такую серию. Вот взять журнал «Москва», который вы возглавляете. Вы же не можете похвастать былыми тиражами, верно? Скажем, тиражами 60-х, когда в «Москве» был впервые опубликован роман Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита».

- Тиражи и впрямь невелики, но это не значит, что сильно снизился художественный уровень публикуемых произведений – как стихов, так и прозы. Конечно, трудно современную литературу назвать классикой… Вообще, я считаю, что последний взлет великой русской литературы связан с именем Василия Шукшина, которого – единственного, пожалуй, из литераторов послевоенного периода! – можно перечитывать до бесконечности. Кстати, поэзия, как и во все времена, сегодня идет далеко впереди прозы с точки зрения высоты полета, духовности, качества. Поэзия сейчас гораздо больше талантов являет, чем проза. Но и прозу мы в нашем журнале печатаем качественную. А то, что мало подписчиков – ну, извините, значит, столько у нас в России и Беларуси сегодня тех, кто ищет хорошую литературу.

- А кто ваши подписчики, вы знаете?

- В основном – библиотеки. В стране 40 тысяч библиотек, из них 15 тысяч – муниципальные. Нас выписывают полторы тысячи библиотек. Вот практически и весь тираж. Библиотеки нас выручают. В розницу мало кто купит журнал за 250 рублей, хотя мы какое-то количество экземпляров продаем непосредственно в редакции. Сельские библиотеки? Они позакрывались повсеместно, в лучшем случае их объединили в кустовые, объединяющие села на довольно большой территории.

- Может, современные люди просто меньше стали читать, больше смотрят видео?

- Читать, конечно, стали меньше, это верно, что уж тут говорить. Тиражи всех толстых литературных журналов упали чудовищно. И жить исключительно литературным трудом автор не может – ему просто не хватит на хлеб насущный. Я говорю в данном случае о настоящей литературе, а не о беллетристике и не о пара-литературе. Вот наш журнал «Москва». Мы в прошлом году семь месяцев сидели без зарплаты. Продержались, хоть денег не было. Теперь платят, и слава Богу. Не ради денег сейчас люди пишут, понимаете? И литсотрудники журнала работают не за жирный кусок, а, что называется – из любви к искусству. В прямом смысле слова. Раньше у нас при Крупине (Крупин Владимир Николаевич – главред «Москвы» в 1990-1992 гг. – Ред.) восемь человек редакторов было в самом большом отделе – поэзии и прозы. А сейчас во всей редакции два редактора – я и мой зам. И жив журнал. Мы практически без спонсорской поддержки обходимся.

- Как вы считаете, сейчас больше тех людей, которые мечтают стать литераторами – поэтами и писателями – чем раньше? Или меньше? И какое место занимают среди этих желающих откровенные графоманы?

- Трудно сказать, больше или меньше людей рвутся на страницы книг и журналов… Я многие свои взгляды пересмотрел за свой век. Вот была со мной забавная ситуация: лет в двадцать с чем-то я взялся было составлять литературную иерархию, с тем, чтобы определить в ней свое место. Где я, какой по счету? Начал с поэтов. Ну, первый – Пушкин, потом Лермонтов… Сначала я себя в конце первой сотни поставил, потом, со временем, откатился во вторую, а список все рос и рос, и вот уже три сотни передо мной! И я осознал со временем, что наше привычное представление о литературе, как о некой вертикали, не годится совершенно. Это – горизонталь, причем обширнейшая, бесконечная. Как мы себе мысленным взором землю-матушку рисуем? Ландшафт самый разный – горы, моря, ущелья, озера, леса… Так и литература. Вот горная страна под названием «Толстой», вот материк Пушкина… Но ведь в мироустройстве ценны не только грандиозные объекты, но и небольшие перелески, утесы, прудики… Даже болотца и пустыни. Каждый литератор – большой и малый, талантливый и не слишком, с любовью возделывает свой надел, свой пятачок или, если хотите, грядку, садик. И я по-другому стал даже графоманов воспринимать: они такие же участники литературного сообщества, его полноправные жители. Пусть даже маленький лопушок поливает графоман, но ведь он любит этот лопушок, ухаживает за ним! Значит, в мире увеличивается, возрастает любовь. Любовь к художественному слову.

- Спасибо, Владислав Владимирович, за беседу. И – успехов вам на вашем благородном поприще!

Александр АННИН

Яндекс.Метрика